Дневник В.Х. Даватца

13 декабря 1920. Казармы.

Положение наше все не выясняется. Французы нас кормят; жалованья не платят. Приходится «загонять» последние вещи.
Слухи самые разнообразные. Говорят, что союзники не пускают Врангеля объехать свои войска и одновременно говорят, что мы наконец признаны и будем отправлены пока в Алжир, где нас обмундируют и дадут вооружение.

14 декабря 1920. Лагерь у Галлиполи.

Вчера после обеда получилось приказание: 2-я полубатарея отправляется в лагерь. Весь обвешанный мешками, я выстроился со своими товарищами — и мы пошли за шесть верст в галлиполийский лагерь.
Было холодно. Свинцовые тучи покрывали небо. В проливе было бурно. Вода его, то изумрудно зеленая, то цвета темного индиго, была испещрена красными пятнами – и море казалось поистине мраморным. Мы шли по самому побережью, и волны почти лизали наши сапоги. Плечо давило. Трудно было дышать. И только духовное напряжение придавало силы.

Перед подъемом сделали небольшой привал. Я подошел к солдату – я его помнил хорошо. Прекрасный математик, с блестящими глазами, в чистой студенческой тужурке, – теперь стоял он с землистым лицом в серой английской шинели с погонами бомбардира и георгиевской петличкой, стоял, весь согнувшийся под тяжестью только что сброшенной ноши.
– Устали, Марцелли ?
– Нет, не особенно…
– Ну, что же, – сказал я ему, – поработаем во славу нашего университета. Вы только подумайте: вернуться с честью в наш университет, в старый зал заседаний совета с золочеными зеркалами…

Раздалась команда идти дальше. Мы перевалили за последний перевал. Открылась долина с целым городком зеленых палаток. Сгущались сумерки. Иногда накрапывал дождь. Дул неприятный норд-ост.     Болотистая почва хлюпала под ногами.     Места нам не было. Палатка была еще не готова, и нас разместили по различным частям. Шестеро из нас устроились в большой палатке, где были одни офицеры. Было уже совсем темно, когда мы вошли в нее и зажгли свою лампу. Было сыро, холодно. Пар изо рта подымался клубом. Под ногами, так же, как и на дворе, хлюпали сапоги в глинистой почве.

Часть людей заканчивала работу: посередине палатки вырывали ровик, чтобы образовать по краям земляные нары. Тяжело работали киркой; согнувшись под тяжестью земли, переносили ее на брезентовых носилках.
– Декабристы за работой – сказал кто-то.
За темнотою работа кончилась. Улеглись прямо на сырой земле.
– Все равно, издохнешь тут от голода и сырости. Запоем, что ли, чтобы издыхать было веселее!
И запела палатка, изнемогающая от сырости, тяжелой работы, от голода, от неизвестности, которая тяжелее всего.

Нам удалось согреться чаем. Откуда взяли воды – неизвестно; только она имела совсем шоколадный цвет.
Расстелили наши постели. Тесно, бок о бок с соседом, легли мы на сырой земле палатки. Было неудобно. Вследствие ската ноги оказались слишком высоко. Вспомнились казармы; теперь они казались дворцом – там было сухо. И сваливался на меня тяжелый сон. Виделся мне какой-то зал и золотые зеркала, которые стоят в нашем университете и свечи, свечи без конца…

15 декабря 1920.

Какое сегодня было дивное утро! На севере плыли тяжелые свинцовые облака, частью окрашенные в малиновый тон. Остальное небо было чисто, и солнце взошло уже за ближайшим холмом. Горы окрасились фиолетовой дымкой. И долина, где расположился наш лагерь, раскинулась, как нарисованная на полотне. Подул мягкий ветерок, и дышалось так легко.

Меня послали вместе с шестью солдатами и поручиком набрать лозы для заплетания плетня. Мы пошли по долине вдоль речки по направлению к Дарданелльскому проливу.
– Я читал сегодня «Presse du Soir», – сказал К., усиленно приглашают в Аргентину… Я бы поехал с удовольствием.
– A Россия ?
– Вы думаете еще вернуться? – сказал он с горечью.  A я вполне уверен, что простился с нею навсегда.
Я вспомнил, как однажды, на погрузке хлеба, он только что свалил с плеч многопудовый мешок,
– A знаете, ведь мы этими мешками закладываем фундамент будущей России. – сказал я ему.
– Что вы! – возразил он тогда. – Разве вы не видите. Ведь это – лавочка…
Как странно: одно и то же воспринималось им, как «лавочка», a мне казалось высшим героизмом и очищением… И где же истина?